вЫПОЛНИЛА: АРИНА БРОВАНОВА
ПРЕПОДАВАТЕЛЬ: ЕЛЕНА ВЛАДИМИРОВНА КАПИНОС
ЭМИГРАНТСКИЕ ЖУРНАЛЫ
«Русская мысль», «Числа», «Новый журнал»
1
«Русская мысль» – это не просто издание с более чем вековой историей, но и яркий пример неразрывной связи исторической эпохи и журналистики. Революция и гражданская война в начале 20 века не обошли стороной ни одно издание того времени – многим пришлось прекратить работу или продолжить свою деятельность в эмиграции. Но если одни за границей начинали все с нуля, то другие – в том числе «Русская мысль» – продолжали идею, заложенную ее выдающимся редактором Струве, даже в эмиграции. Чтобы понять, из чего вырос эмигрантский журнал, необходимо, в первую очередь, обратиться к дореволюционному периоду издания.
История «Русской мысли» начинается в 1880 году, когда Вукол Михайлович Лавров решил издавать научный, литературный и политический журнал. Первым редактором стал публицист и театральный деятель Сергей Андреевич Юрьев – при нем толстый журнал имел славянофильскую направленность. Вскоре Юрьев ушел с поста редактора (кстати, в эти же годы журнал перестал быть научным[1]), а на его место взяли бывшего цензора Митрофана Ремезова и профессора Московского университета Виктора Гольцева. Последний стал особенно значимой фигурой в дореволюционном издании. Виктор Александрович Гольцев – интеллигент, выступавший за государственные изменения без бунта, но с помощью революции – изменил направление журнала в сторону либерализма и даже в трудные времена цензуры отстаивал либеральные ценности. При Гольцеве «Русская мысль» мечтала о том, когда реформы 1860-х станут действительно работать в реальной жизни, а не просто останутся на бумаге. Петр Струве писал, что тот был «пионером конституционной идеи, запретной не только с правительственной точки зрения, но и буржуазно-подозрительной, даже вредной в глазах всего народнического национализма». В «гольцевский период» печатались такие авторы, как Чехов, Лесков, Короленко, Мамин-Сибиряк, Эртель и другие.

Журнал «Русская мысль»
1894 год, книга 1
Вукол Лавров
Сергей Юрьев
Митрофан Ремезов
Виктор Гольцев
[1]
А еще именно тогда после закрытия «Отечественных записок» из 7 тыс. их подписчиков 4 тыс. перешли к «Русской мысли», до этого издававшейся в убыток. В редакции журнала тоже было заметное пополнение. ↑
После смерти Гольцева в 1906 году встал вопрос о назначении нового редактора – выбор пал на московского историка Александра Кизеветтера (который был сотрудником редакции с 1903 года). Разделить с собой эту ношу он предложил политическому деятелю и литератору Петру Бернгардовичу Струве (изобр. справа). Соратники и лидеры кадетской партии (оба баллотировались в депутаты II Государственной думы) были соредакторами три года, после чего Струве стал единоличным редактором. С этого начинается новый этап в истории журнала.

Стоит отметить, что Петр Струве пришел в «Русскую мысль» с довольно богатым опытом работы в различных изданиях (был редактором, например, марксистских[2] «Нового слова» и «Начала», конечно, вспомним про «Вехи» и сборник «Из глубины»), а также со своим довольно четким видением ситуации в России. Таким образом, издание перешло к опытному публицисту, умному человеку, и ко всему прочему стороннику правого крыла кадетской партии.

Первое, что при этом бросалось в глаза всякому, кто интеллектуально общался с Петром Бернгардовичем, – это редкая, едва ли не единственная в наше время многосторонность его интересов и знаний.
Семен Франк
[2]
Интересно, что Струве поначалу увлекался идеями марксизма. Именно он написал «Манифест Российской социал-демократической рабочей партии». Под его редакцией в России выходит первый том «Капитала» Карла Маркса. Но постепенно он начинает охладевать к идеям марксистов и даже издает в Германии труд «Марксова теория социального развития», где критикует тезисы Маркса и доказывает, что пролетариат не может построить социалистическое общество. ↑
При Струве «Русская мысль» ставила на первое место свое политическое, а не литературное направление. Из показательных в этом плане текстов можно выделить статью Струве «Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества», написанная как итог революции 1905 года («Русская мысль», 1908, кн. 1, С.143-157). «Государственная мощь невозможна вне осуществления национальной идеи. Национальная идея современной России есть смирение между властью и проснувшимся к самосознанию и самодеятельности народом, который становится нацией. Государство и нация должны органически срастись», – автор особенно показывает, что самосознание русской нации растет (как и само обоснование нации).
Несмотря на то, что в первые годы литературный отдел не был так важен, как политический, его концепция сложилась своим особенным образом: во-первых, появилась резкая критика в сторону писателей с большевистскими идеями (например, Максим Горький, Леонид Андреев), во-вторых, отвергалась натуралистическая школа и бытописательство как одни из разновидностей народнических идей (например, Струве под разными предлогами отказывал в публикации Боборыкину), в это же время авторы публикуют в журнале различные тексты с антибольшевистской тематикой. Кстати, с 1909 по 1912 литературным отделом заведовал Валерий Брюсов (он не просто сам публиковался в журнале, но и пригласил в журнал Алексея Толстого, Александра Грина, опубликовал роман Мережковского «Александр I» и «Чертову куклу» Гиппиус)[3], но после переезда издания из Москвы в Петербург ему пришлось оставить редактуру.
[3]
Брюсов и Струве не всегда соглашались во мнениях по поводу литературных произведений авторов, которые нужно поместить в беллетристический отдел. Так, Струве отказался печатать «Петербург» Андрея Белого, которого Брюсов практически специально просил написать этот роман для «Русской мысли». Впрочем, позже, в эмиграции, Струве будет жалеть о своем решении. ↑
В 1917 году, через два дня после захвата власти в Петрограде, Совнарком выпустил «Декрет о печати». В результате меньше чем за год были закрыты сотни не отвечающих требованиям новой власти изданий – «Русскую мысль» закрыли как буржуазный орган печати. К тому времени издание играло заметную общественную роль, с его мнением считались, а идеи поддерживались.
Лев Троцкий об издании в статье «Судьба толстого журнала»: («Киевская мысль», 1914, №75/78)
«Это, в сущности, единственный толстый журнал, который не просто живет автоматическою силою идейной инерции, а действительно стремится вырабатывать "новые ценности": национально-либеральный империализм на консервативной религиозно-философской основе».
В эмиграции политические позиции, перемещение, да и просто существование журнала зависело от идейного вдохновителя и лидера издания – Петра Струве. В годы Гражданской войны он был одним из идеологом Белого движения, членом «Особого совещания» при генерале Деникине, а также министром в правительстве генерала Врангеля – все это отразилось на «Русской мысли», а помимо кадетских настроений в журнале начали прослеживаться и монархические веяния. За годы эмиграции Струве пришлось переезжать из одной страны в другую – вместе с ним переезжало и издание: сначала в Софию, затем в Прагу (где редактировалось, но издавалось в Берлине) и Париж (1927 год). Печать «Русской мысли» прерывалась не только из-за переездов и различных политических дел главного редактора, но и из-за занятости Струве с другими изданиями: газетой «Возрождение», еженедельником «Россия» и другими.

Генерал Врангель
В январе 1921 года Струве начал активную подготовку к изданию «Русской мысли» за границей. Ему удалось убедить Врангеля в необходимости возрождения журнала и уже в феврале того же года первый эмигрантский номер вышел в Софии. Сначала журнал финансировался из практически пустой казны Врангеля, но уже в следующем году Струве перевел редакцию в Прагу, где нашел другой источник финансирования – первого премьер-министра Чехословакии Карела Крамаржа, который интересовался русскими проблемами и не разделял симпатий Эдварда Бенеша (действующего на тот момент премьер-министра, позже – президента Чехословакии) к левому крылу эмигрантов. Руководство журналом Струве доверил Кириллу Зайцеву, бывшему студенту Санкт-Петербургского политехнического института, где Струве раньше преподавал. Зайцев не был учеником Струве, но отношения между ними завязались именно в институте и упрочились позже, во время работы последнего в министерстве сельского хозяйства и в деникинской администрации. Заметную роль в редактировании журнала, особенно в берлинский период его издания, играл также Глеб Струве. Русская мысль выходила в свет с разными перерывами до зимы 1923-1924 годов, когда издание было прекращено из-за недостатка средств. Отдельный и последний номер вышел в Париже в 1927 году.
Петр Струве:
(«Россия», №33, С.1-2)
«Я не люблю слова “эмиграция”. Это слово <…> неприложимо к нашему положению и нашим задачам. <…> Поэтому Зарубежье не есть вовсе отрезанный от Внутренней России ломоть, и исторические судьбы Внутренней России не только интересны для Зарубежья, они суть и его судьба»
Преемственность дореволюционного и эмигрантского изданий очевидна с первого номера: был полностью сохранен внешний вид журнала, политические и литературные вопросы обсуждались по тем же принципам, что и раньше, а главное – идеологом издания все также оставался Петр Струве. В слове от редакции «К старым и новым читателям “Русской мысли”» Струве первым делом дает свою оценку революции и ее природы, говоря о ней как о «творящей и разрушающей стихии» и при этом подчеркивая, что никакие человеческие замыслы не могут идти вровень с революцией. Там же идет обоснование цели журнала: «Осознать и осмыслить в глубочайшем падении это воскресение России, его векового и в то же время живого образа, – вот задача русской мысли и нашего журнала»[4] («Русская мысль», 1921, №1-2, С.5).
Важно понимать, что Петр Струве придавал очень больше значение «зарубежью» или «диаспоре», как он сам назвал эмиграцию. Таким образом, диаспора – это «представительница и выразительница не только старой России, но и России грядущей, не только прошлого, но и будущего» (из речи по случаю присуждения Ивану Бунину Нобелевской премии по литературе). Россия и эмиграция были неразрывны для Струве – подлинная Россия для него была как раз в эмиграции – поэтому эту же мысль мы видим и в слове от редакции в журнале: «В этом живом образе (прим. – в России) для нас – мерило всех замыслов и решений, в нем – связь настоящего с прошлым и будущем» («Русская мысль», 1921, №1-2, С.4.5).

[4]
Язык последнего абзаца статьи, по моему мнению, достоин отдельного рассмотрения: «Из такой работы мысли, суровой и беспощадной, но движимой великой патриотической страстью, должно рождаться смелое и твердое действие. Без мысли действие будет слепо, но зрячая и острая мысль не может оставаться бездейственной. Призывая к работе мысли, мы зовем не к спокойному созерцанию, а к жертвенному деланию». ↑
На протяжении всего «эмигрантского периода» журнал способствовал не просто объединению русской диаспоры, но и ее выступлениям против большевизма и глупости русской революции. Очень показательна в этом плане полемика Струве с Семеном Франком на страницах журнала: в своей статье «Познание революции и возрождение духа» («Русская мысль», 1923, №6-8) Струве говорит, что «если русская революция есть чье-либо дело, то она не только злое и дьявольское, но еще <…> глупое дело»[5]. Поддерживали антибольшевистскую позицию и постоянные авторы журнала, среди которых были политические и общественные деятели, философы, историки, литераторы и публицисты: Василий Шульгин («Дни», 1922, №1-2; 1923, №6-8), Николай Львов («Былые годы», 1923, с №6-8 по №9-12), Георгий Флоровский («Смысл истории и смысл жизни», 1921, №8-9), Сергей Ольденбург (вел политическую хронику «Политические обзоры» с разделами «Дела русские» и «Дела иностранные») и другие.
Помимо этого, журнал продолжал уделять пристальное внимание литературе – были объединены как новые, так и старые литературные силы, где тон задавали такие авторы как Иван Бунин и Зинаида Гиппиус. За годы эмиграции в журнале были опубликованы «Посрамленный Калиостро» Алексея Толстого, «Исход» Ивана Бунина, «Родник в пустыне» Георгия Гребенщикова, а поэзия была представлена, например, стихотворениями Николая Гумилева из книги «Огненный столп». Достаточно прочитать эти строки Владимира Владимировича Набокова (печатался под псевдонимом Владимир Сирин) из стихотворения «Россия» («Русская мысль», 1921, №5-7, С.77), чтобы прочувствовать настроение авторов-эмигрантов: «Ты – в сердце, Россия!/ Ты – цель и подножие,/ Ты – в ропоте крови, в смятенье мечты!/ И мне ли плутать в этот век бездорожия?/ Мне светишь по-прежнему ты!».

Семен Франк
Иван Бунин
Зинаида Гиппиус
Николай Львов
[5]
В этой же статье читаем яркий карикатурный образ русской революции, созданный народническим публицистом Пешехоновым: «изображены Николай II и Ленин, один против другого, и у каждого бутылка водки в руках, — у Николая в 40, а у Ленина в 38 градусов. «Володя! Володя! — говорит с укоризной Николай, — и стоило из-за двух градусов такую кутерьму поднимать». — «Так население, — заключает г. Пешехонов, — воспринимает большевистское творчество, пытающееся использовать опыт прошлого». ↑
Достаточно сильным продолжал быть отдел «Критика и библиография». С первого же номера опять же прослеживается неприязнь и непринятие к просоветским авторам (как и в дореволюционные годы к большевистским писателям). Свою статью «Идея Родины в советской поэзии» Петр Савицкий (под псевдонимом Петроник) начинает с того, что закрепляет «уничижение идеи Отечества» большевиками как факт, а отсутствие у них патриотизма как данность, из которой вытекают все последующие размышления. Советские поэты, о которых говорит в своей статье автор, представлены Блоком, Есениным, Клюевым – для него это поэты, которые «в своей душе носят проникновенную идеи Отечества, а служат тем, кто желает разрушить Родину». Часто поднимается вопрос о лицемерии «принявших» русскую революцию поэтов, а также о том, что творчество многих талантливых авторов «рождено тоской и жутью истекших лет» (так охарактеризовал стихи-молитву Ильи Эренбурга в своей критической статье Левинсон). Но иногда критики признают произведения авторов, оставшихся на Родине, несмотря на весь ужас Советской России, в которой те вынуждены были жить. Например, о книге стихотворений Ахматовой «Подорожник» Глеб Струве писал: «Маленькая книжечка, полная горькой полынной печали и томления женской души. Какую радость дает она нам, находящимся заграницей» («Русская мысль», 1921, №10-12, С. 349).
В основном, литературное внимание журнала было обращено на русские и славянские тексты: о зарубежном творчестве писали очень мало; в «софийский период» писали в том числе о болгарской литературе и фольклоре; в «пражско-берлинский период» внимание журнала сместилось в сторону русского зарубежья, став трибуной для литераторов в изгнании.
Изданный в Париже после трехлетнего перерыва единственный и последний номер журнала «Русская мысль» оказался довольно скудным, составленным из разрозненных материалов: здесь и «Записная книжка» Петра Струве, его же очерк об отношении Райнера-Марии Рильке к России, стихотворения самого Рильке, статья Константина Зайцева «Пушкин как учитель жизни» и его же рецензия на роман «Зверь из бездны» Чирикова. «Русская мысль» уже не имело ни финансирования, ни твердую почву для продолжения не совсем удачного объединения эмиграции – все больше становилось понятно, что форматы меняются, а эмигранты разбредаются кто куда.
1927 год стал действительно тяжелым для Петра Струве. Помимо неудачного возрождения своего толстого журнала (позже «Русская мысль» возродится уже после Второй Мировой Войны и только в качестве газеты) Струве был изгнан из газеты «Возрождение». Он видел, что газета, в которую он вложил столько сил и которую сумел превратить в респектабельное издание, под влиянием коммерческих соображений превращалась в обыкновенный информационный листок. Личное достоинство Струве было еще более ущемлено осознанием того факта, что уход из газеты стал последним актом борьбы, которую он вел с 1917 года.
Дополнительно:
Архив журнала:
2
«Монпарнас» (1929)
Эжен Деслав (Евгений Славченко)
События 1917 года и последующая гражданская война изменили не только облик России, но и обрекли русскую интеллигенцию на самоизгнание. Для многих эмигрантов культурной столицей и «вторым Петербургом» стал Париж, где они всё же оставались чужими – интеллигентами по духу и чести, но бедняками и разнорабочими по сути[1]. Однако на бульваре Монпарнас в «Ротонде»[2] эмигрантские писатели и поэты (особенно молодое поколение, чье творчество раскрылось именно в эмиграции, а не до нее) нашли себе приют – здесь их понимали и принимали. Завсегдатаи «Ротонды» много размышляли: о жизни, о смерти, о небесном, о далеком, об ужасном. То, что обсуждал «русский Монпарнас» потом находило свое отражение на бумаге. А писали они именно о наболевшем – среди них не было литераторов-«ремесленников» (многим претила мысль писать «на заказ»), поэтому на своем призвании они практически не зарабатывали.
[1]
Ходасевич в статье «О смерти Поплавского» очень ярко описывает нужду писателей и поэтов в то время: «Надо быть полным невеждой либо не иметь совести, чтобы сравнивать нужду Монпарнаса с нуждой прежних писателей». У того же Поплавского дневной бюджет составлял сегодня 7 франков. Гиппиус не понаслышке знала о бедности «русского монпарнаса» (сама там не бывала, но на своих с Мережковским вечерах принимала гостей оттуда регулярно) и очень справедливо отмечала, что «русские в России – одно, а русские в чужой стране – совсем другое». ↑
[2]
«Ротонда» («Le Rotonde» – 105, Bd du Montparnasse) – одно из старейших кафе Монпарнаса, существует с 1911 года. Вскоре после окончания Первой мировой войны «Ротонду» перестроили и расширили, превратив в огромный по тем временам комплекс (бар, гриль-зал, ресторан, танцзал на втором этаже), и к тому времени, когда центр литературно-артистической жизни Парижа переместился с Монмартра на Монпарнас, именно «Ротонда» была одним из главных мест встреч богемы. Конечно, не стоит думать, что это было единственным местом на Монпарнассе, заслужившее внимание – здесь можно вспомнить и «Селект», где собирались многие русские поэты («Le Select» – 99, Bd. du Montparnasse), и «Дом» – пристанице русских художников,(«Le Dôme» – 108, Bd. du Montparnasse) и «Клозери де Лила» («Closerie de Lilas» – 171, Bd. du Montparnasse). Кстати, что-то подобное мы увидим много позже в России – «Сайгон» (Невский проспект, дом 49, Владимирский проспект, дом 2). Как говорила о «Сайгоне» Здравомыслова: «там не порицалось отсутствие работы, денег и семьи, а ценились творчество и свобода». ↑
Несколько человек особенно задавали атмосферу Монпарнаса: Борис Поплавский[3], Георгий Иванов, Николай Оцуп и Георгий Адамович[4]. Благодаря им «атмосфера» переросла в нечто большее – «парижскую ноту». Именно так Борис Поплавский в своей статье «О мистической атмосфере молодой литературы в эмиграции» («Числа», 1930, №2/3, С.310-311) называет это объединение (которое, впрочем, не было поэтическим объединением в прямом смысле этого слова).

Слева направо: Георгий Иванов, Николай Оцуп, Георгий Адамович
[3]
Николай Оцуп в «Дневнике в стихах» пишет, что Поплавский – «царства монпарнасского царевич». ↑
[4]
Юрий Иваск – один из ярких примеров последователей «ноты» – называл объединение не иначе, как «нота Адамовича». Стоит отметить и то, что формально Адамович не состоял в редколлегии журнала «Числа», но все же постоянно печатался (те же «Комментарии»), а также присутствовал на встречах журнала. ↑
Георгий Адамович родился в семье военных. После переезда в Петербург его больше занимали вопросы литературы, чем политики. В 1916 году примкнул к «Цеху поэтов», став одним из руководителей. Тогда же был выпущен его первый поэтический сборник «Облака», который получил довольно благожелательные отзывы от писателей, которые, однако, отмечали большее влияние акмеистов на творчество автора. Заслуга Адамовича, пожалуй, была в том, что он не просто создал эту литературную атмосферу, но и старался закрепить ее, показать на собственном примере, как это должно ощущаться, как должна ощущаться правда (его эссеистика «Комментарии» тому большой пример – он постоянно писал о значимости слова, о том, что написанному, в первую очередь, должен верить сам автор, а пышности и чтению стихов вслух он предпочитает аскетизм и стиль дневниковых записей).
В семье нашей было множество военных, два моих старших брата служили в армии. А про меня, по семейной легенде, отец сказал: "В этом ничего нет военного, его надо оставить штатским". Так меня штатским и оставили.
Георгий Адамович
Николай Оцуп же объединил вокруг себя поэтов этого круга (Георгия Иванова, Анатолия Штейгера, Игоря Чиннова, Ирину Кнорринг, Лидию Червинскую и других) и воссоздал атмосферу «парижской ноты» на бумаге – в журнале (а по словам читателей и самих редакторов – сборнике) литературы, искусства и философии «Числа». Сам Оцуп решил покинуть Россию после расстрела брата, лингвиста-санскритолога, Павла (1920) и своего учителя Гумилёва (1921).
Журнал "Числа" был задуман в 1929 году Георгием Ивановым, который обдумал все – направление журнала, состав сотрудников и даже выработал обложку, которую сам нарисовал.
Юрий Терапиано
Почему «Числа»?
Название само по себе далекое от литературы. Вот, что пишет Николай Оцуп в своей поэме «Дневник в стихах»: «Наша жизнь – и целое, и дробь:/Все и малая его частица./Как я важен – некая особь,/Как высокомерен – единица!/Но когда в числителе она,/Страшно единице, разделенной/На число огромней: страна –/Знаменатель многомиллионный;/Ну а в человечестве какой/Вид у единицы над чертой?».[5] Те самые единицы, которые покинули свою Родину, объединились в журнале «Числа». В своем журнале он, в первую очередь, хотел обратить внимание на младшее поколение эмигрантов – его цели были именно литературными, а не политическими.
[5]
То, что я нашла в «Дневнике в стихах» Николая Оцупа, тоже кажется довольно интересным и логичным. Работа над поэмой велась более пятнадцати лет и была завершена лишь в 1950 году. Само произведение состоит из трех частей – временных промежутков. Вообще, исследования самого «Дневника» ведутся и с числовой стороны – число 70, например, очень важно в контексте этой исповеди. Георгий Иванов же писал в своем стихотворении (1927): «Мы из каменных глыб создаем города,/ Любим ясные мысли и точные числа…». ↑
В период существования «Чисел» с февраля 1930 по июнь 1934 года вышло 10 номеров[6] журнала в 8 книгах. Тираж «Чисел» насчитывал всего около тысячи экземпляров, но зато каких![7] – около трехсот страниц на очень хорошей бумаге «Альфа», крупным шрифтом с большими полями на страницах, а также с цветными вкладками-иллюстрациями[8]. Несмотря на то, что сборник вышел через 12 лет после реформы орфографии, тексты были напечатаны по правилам старой орфографии – что, конечно, можно назвать протестом в сторону Советской власти. Из-за финансовых трудностей сборник выживал с трудом: вместо 4 обещанных выпусков в год, читатели едва получали один; авторам не платили; деньги на печать получали за счет пожертвований частных лиц. Одними из таких спонсоров были теософы журнала «Cahiers de l'étoile» – среди них Ирма Владимировна де Манциарли, которая активно писала в «Числа». Она же была и соредактором вместе с Оцупом в номерах с первого по четвертый. Последующие номера уже выходили под редакцией только Николая Оцупа, а финансировал журнал предприниматель Александр Буров, который не только там печатался на правах издателя, но и активно вмешивался в редполитику.

[6]
№11 был готов к печати, но Александр Павлович Буров, финансировавший последние выпуски, отказал в помощи из-за «нерусской линии редакции». ↑
[7]
Можно с уверенностью сказать, что «Числа» продолжали традицию журналов «Аполлон» и «Мир искусства». ↑
[8]
Цена за такой номер была 20 франков. Но, помимо этого, выпускалось 50 именных экземпляров на бумаге Hollande de Rives с литографией или гравюрой художника и его автографом – стоимость такого выпуска была 150 франков. А также 2 экземпляра стоимостью в 1000 франков – это были самые настоящие реликвии искусства – сборник на бумаге Japon с оригинальной работой в красках художника и не только его автографом, а всех писателей и поэтов, чьи работы опубликованы в нем. Например, приложением к первому выпуску были работы Марка Шагала. ↑
Первый номер открывала редакционная статья, где вместо четко сформулированной программы были довольно метафорично обозначены задачи, преследуемые авторами: «У бездомных, <…> у всех, кто не хочет принять жизнь такой, как она дается извне, – обостряется желание знать самое простое и главное: цель жизни, смысл смерти». «Бездомные» эмигранты были в какой-то степени мистиками: не приняв «жизни извне», они пытались понять, где начинается та самая реальность; где лишь человеческое отражение, а где он сам; они углубились в себя, в свои мысли; часто прочитывалась и тема Бога. Неоднозначно было отношение журнала к политике: с одной стороны, авторы признают, что полностью от политики закрыться невозможно («”Числа” должны, конечно, иметь ясное, недвусмысленное отношение к тому, что происходит в Советской России»), но с другой стороны, они прямым текстом пишут, что «в сборнике не будет места политике» – вместо этого авторы хотят уделять больше внимания другим темам, например, искусству.
Хотя это больше звучит не как полный отказ от политических тем, а, скорее, протест против ее тирании (вспомним, что многие эмигрантские издания уделяли политике большое место). Но, например, Зинаиде Гиппиус была неясна программа журнала, ей это казалось чем-то расплывчатым и неуверенным, аполитичность тоже возмутила – об этом она написала в «Литературном размышлении» под псевдонимом Антон Крайний («Числа», 1930, №2/3, С.148-154). 12 декабря 1930 года состоялся организованный редакцией издания диспут на тему «Искусство и политика» (как он прошел, можно прочитать все в тех же «Числах», №4, С.259-261), где Гиппиус повторила вопрос, затронутый в своей статье: «Что такое политика, которую “Числа” отметают?». Даже судя по этим страницам можно понять, что спор между старшим и младшим поколением эмигрантов был действительно жарким.

Вообще, одной из целей журнала можно назвать создание не эмигрантского, а именно русского (по традициям – петербургского) литературного журнала для тех, кто был оторван от русских корней. Это была та самая преемственность, которую искали многие эмигрантские издания, но так и не могли найти из-за разрыва с Родиной. Но, к сожалению, эту цель было достаточно трудно достичь и «Числам», учитывая положение самих авторов. Павел Милюков справедливо отмечал, что «в эмиграции часть литераторов продолжают оставаться на позициях отрыва от жизни», а потому и старшие, и младшие сотрудники «Чисел», по его мнению, писали «на позициях прошлого, а не будущего».

Журнал «Числа»
1930, книга 1

В сборнике публиковали не только творчество поэтов и писателей, но и

их суждения по разным вопросам,
(«Вместо ответа» Николай Оцуп – ответ Гиппиус/Антону Крайнему в №4, там же большее рассуждение Поплавского «По поводу…», постоянные «Комментарии» Адамовича)
новости/хронику и впечатления от мероприятий,
(в основном, о культурной жизни, «Художественная хроника»)
рецензии,
(одним из ярких рецензентов журнала был Петр Бицилли, именно его рецензией на 3-й том «Очерков по истории русской культуры» Милюкова открывается этот отдел в журнале в самом первом номере)
биографические очерки и заметки о деятелях искусства,
(в №1 – текст Бенджамина Фондана о Марке Шагале; Сазоновой о Дягилеве; в №2-3 – текст Николая Набокова о Прокофьеве; в №9 – «Заметка о Шагале» авторства Вейдле, «Рукописи и рисунки Ремизова» Куковникова; среди авторов были и художники, например, Шаршун и Гершельман)
«репортажи» с различных вечеров,
(например, собраний «Зеленой лампы», «Чисел» или вечеров Союза молодых поэтов и писателей)
а также опросы/литературные анкеты,
(№1 – о Марселе Прусте, №2-3 – переживает ли русская литература период упадка, №4 – что вы думаете о своем творчестве; одна из самых интересных в №6 – о Ленине (Борис Зайцев даже отказался отвечать на вопросы, потому что Ленин ему «мерзок»)).
Так, в первой половине книги традиционно печаталась поэзия эмигрантов. Стоит отметить, что «незамеченное поколение»[9], в первую очередь, оставило наследие поэтическое. Конечно, прозу тоже печатали в журнале, но лишь отрывками – например, именно в «Числах» увидели свет главы из книги «Аполлон Безобразов» Бориса Поплавского.
«Эмигрантские будни (Доклад, прочитанный в “Зелёной лампе”»:
(«Числа», 1933, №9, С.200)
«Наше поколение, пройдя наравне с другими <…> через падения и унижения последних лет – не может себя утешить даже прошлым: у нас нет прошлого. Наши детские годы, годы отрочество протекли в смятении, недоумении, ожидании; воспоминания о них смутны, на фоне войны и революции. Мы не знали радости независимого положения, к нам не успели пристать никакие ярлыки – ни общественные, ни политические, ни моральные»
[9]
Представители этого поколения были рождены на рубеже веков, многие из них оказались в эмиграции не просто в юношеском, а даже в детском возрасте – они были наблюдателями, а не участниками событий в России (что очень напоминает мне героя «Исповеди сына века» Альфреда Мюссе), а их творчество зародилось в чужой стране. Очень сложно будучи «молодым поколением» закрепиться, по сути, с нуля. Следующее поколение эмигрантов сместило «незамеченных», а даже не взяв ничего от их традиции, не выросло из нее. ↑
Борис Поплавский, один из авторов «Чисел», стоял особняком от веяний, течений и кружков, которые возникали на Монпарнасе. Конечно, он состоял и в Союзе молодых поэтов и писателей, и входил в различные группы («Через», «Кочевье», «Гатапарк»), но по словам его знакомых (тех же Варшавского, Оцупа, Адамовича) Борис Поплавский будто видел и чувствовал больше, чем окружающие вокруг него. Он был не только поэтом и писателем, но и художником (хотя после 1922 года оставил занятия живописью). Он часто писал об искусстве в журнал – «Молодая русская живопись в Париже» (№1), «Около живописи» (№5, очень интересное рассуждение об искусстве, дополненное иллюстрациями к тексту; подобные статьи мы видим и сейчас в таких журналах, как «Искусство», «ART.Узел» и другие), вел «Художественную хронику».
Его стихотворения были пронизаны темой смерти, одиночества, заброшенности и усталости – он словно не находил себе места в этом мире (в «Числах», №6, С.18-19 мы читаем следующие строки: «Ты устал. Отдохни.» или «Ты устал, приляжем у дороги/Помолчим, рожденные во зле»). При этом он был сильным человеком, который действительно любил этот мир и умел им восхищаться. Оттого его смерть в 32 года ошеломила многих на «русском Монарнасе». До сих пор неясно, было это самоубийство или роковая случайность, но в своих дневниках[10] Поплавский не раз писал, как «темно, как невыносимо утомительно ползут дни» и что он постоянно чувствует, что встреча с Богом близка – поэт занимался также религиозной философией и верил в возможность такой встречи, стремился к ней.
[10]
Бердяев в «Современных записках» писал, что эта книга – «документ современной души, русской молодой души в эмиграции». А про самого Поплавского говорил, что он был «настоящим страдальцем, жертвой стремления к святости. Он чувствовал между собой и Богом тьму». ↑
Отдельно хочется сказать о связи журнала с искусством. После выхода нескольких номеров издания стало понятно, что «Числа» играли особую роль в представлении русской живописи того времени, а также в формировании у читателей мнения о европейской живописи (Де Ла Круа, Домье, Вламенк, де Пизис, Люрс и др.). (Об этом можно прочитать в статье Филона «Современная живопись и журнал “Числа”» в журнале «Возрождение», №2599, С.4).
В журнале публиковали репродукции Марка Шагала («Я и моя деревня», «Прогулка», «У окна» и др.), Константина Терешковича («Могила Ван Гога», «Сторожа из Авалона», «Танцовщица» и др.), Михаил Ларионова («Парикмахер», «Акварель», эскиз к балету «Русские сказки» трупы «Русского балета» Дягилева «Baba Yega» и др.), Александра Яковлева (например, «декоративное панно»), Абрама Минчина («Отъезд на Корсику»), Питера Блюма (пейзажи), Григория Шилтьяна (натюрморты) и многих других.
Помимо этого, журнал устраивал и свои собственные выставки. Об этом подробно написано в выпуске №6 в тексте Николая Оцупа (Н. О.) «Выставки “Чисел”». Открытие первой выставки, посвященной русским художникам парижской школы, состоялось 23 марта 1931 года. Позже прошли персональные выставки различных художников этого круга (Ларионова, Гончаровой, Добринского и др.), а также выставка рисунков и картин писателей от Бодлера и Стендаля до Пушкина и Лермонтова и выставка «Человеческое лицо». Это приносило небольшой доход изданию.
Марк Шагал «Я и моя деревня»
Марк Шагал «Я и моя деревня»
Питер Блюм
Питер Блюм
Константин Терешкович «Портрет Натали»
Константин Терешкович «Портрет Натали»
Григорий Шилтьян
Григорий Шилтьян
Михаил Ларионов эскиз «Baba Yega»
Михаил Ларионов эскиз «Baba Yega»
к балету «Русские сказки» трупы «Русского балета» Дягилева
Проблемы с финансированием дали о себе знать. Оцуп тяжело переживал закрытие издания. Для многих авторов журнал стал «временным прибежищем», после него каждый уже пошел по своему пути.
Дополнительно:
Архив журнала:
3
К началу Второй мировой войны уже и без того шаткое положение многих русских журналов, издаваемых за рубежом, стало еще хуже. После того, как Гитлер занял свободную Францию, выпуск «Современных записок», знаменитого русского толстого журнала, прекратился. Многим его бывшим сотрудникам пришлось эмигрировать снова – на этот раз в Соединенные Штаты. Там, в Нью-Йорке у Марка Алданова и Михаила Цетлина (постоянных сотрудников закрытого издания) возникла идея о продолжении «Современных записок». Об этом в 1941 году из США Марк Алданов писал во Францию Ивану Бунину[1]: «Толстый журнал будет почти наверное… можно будет выпустить книги две, а потом будет видно». И уже в следующем году на частные, эмигрантские средства вышло независимое периодическое издание «Новый журнал» с подзаголовком «Русский ежеквартальник». Название показательно во всех планах: это и преемственность по отношению к «Современным запискам»[2], и переезд в новую страну, и начало новой страницы в истории русского зарубежья.

Журнал «Современные записки»
Марк Алданов
Михаил Цетлин
[1]
Алданов и Цетлин называли Бунина «крестным отцом» журнала – именно с ним они обсуждали идею создания. Но сам Бунин на переезд в Штаты не решился, говоря, что в его возрасте может не хватить сил на новую эмиграцию. ↑
[2]
Хотя «Новый журнал» был назван «литературно-политическим», а не «общественно-политическим» (как «Современные записки»). ↑
«Наше издание, начинающееся в небывалое, катастрофическое время, – единственный русский толстый журнал во всем мире вне пределов Советского Союза. <…> мы считаем своим долгом открыть страницы «Нового Журнала» писателям разных направлений, – разумеется, в известных пределах: люди, сочувствующие национал-социализму и большевизму у нас писать не могут!», – такими словами были определены суть и задачи издания в первой его книге. Ни Марк Алданов, ни Михаил Цетлин не могли и представить, что их журнал продолжит свое существования и через 40, и 70 лет со дня открытия. За свою почти восьмидесятилетнюю историю журнал не изменяет своему кредо: Россия – свобода – эмиграция.
И сегодня НЖ может повторить обращение редакции к читателям 1942-го года: мы стоим на эстетической платформе классической русской литературы, мы отстаиваем общедемократические принципы, основанные на плюрализме мнений и свободе их выражения.
Марина Алданов
Действующий главный редактор «Нового журнала»
Первый номер «Нового журнала» открывал рассказ Бунина «Руся». Конечно, в первых номерах печатались в основном бывшие авторы «Современных записок» (Владимир Набоков (Сирин), Михаил Осоргин, Марк Вишняк, Николай Авксентьев, София Прегель, Поляков-Литовцев и другие), но привлекались также и писатели из числа русских американцев.
Стоит отметить, что журнал не был чисто литературным, в первых номерах вообще было достаточно много политики – в нем печатались историки, философы, общественные деятели. «Мы считаем своим печальным долгом говорить о том, о чём не могут сказать <…> оставшиеся в России». Иначе «нам было бы впоследствии стыдно смотреть в глаза миллионам русских людей, находящихся в советских тюрьмах и концентрационных лагерях», – редакторы сразу обозначили свои политические позиции, говоря, что они всей душой с Россией, но не с произволом коммунистов, о чьих преступлениях они просто не имеют права замалчивать.
Михаил Осоргин
Марк Вишняк
София Прегель
Владимир Набоков (Сирин)
Издание сразу стало уникальным: во-первых, русская диаспора в США никогда прежде подобного журнала не видела, а во-вторых, издателям удалось сделать то, чего действительно ждали все авторы в эмиграции – провозгласить свободу творчества не на словах, а на деле. Вскоре Марк Алданов решил оставить пост редактора «Нового журнала», и Михаил Цетлин в качестве своего помощника и соредактора пригласил в издание историка, профессора Гарвардского университета Михаила Карповича. Работать вместе им довелось только два года – в 1945 году Михаил Цетлин, идейный вдохновитель журнала, редактор и человек с полной отдачей своему делу, ушел из жизни. В одиннадцати цетлинских номерах напечатаны произведения лучших писателей русского зарубежья: рассказы Ивана Бунина, впоследствии вошедшие в его сборник «Темные аллеи», повесть Бориса Зайцева «Царь Давид», последнее произведение Михаила Осоргина «Времена».
...уже тяжело больной, в постели, Цетлин все еще редактировал рукописи, читал корректуру. И один из ближайших его друзей говорил: “Если бы М.О. отказался от этой своей работы, он, вероятно, умер бы раньше: только эта работа его и поддерживала”
Роман Гуль
Следующий период в жизни журнала связан с Михаилом Карповичем (изобр. справа). Став единоличным редактором, он привлек к работе в издании крупных отечественных историков и культурологов, а также американских профессоров: Николая Тимашева, Питирима Сорокина, Георгия Федотова, Василия Зеньковского и других. В это время у журнала появляется уже неизменная обложка, оформленная Мстиславом Добужинским. При этом Карпович решил еще раз сделать акцент на задачах журнала: «На страницах нашего журнала нет и не может быть места для отрицателей свободы <…> журнал наш предоставляет своим сотрудникам полную возможность высказывать самые разнообразные взгляды. Стремясь откликаться на политическую злобу дня, мы не хотим, однако, целиком уходить в злободневность…».
...как редактор М. М. был незаменимым. И эта незаменимость не только в его большой интеллектуальной и духовной культуре, но и в душевных свойствах. Полная терпимость ко всякому мнению, если только оно серьезно и на подлинно культурном уровне. Благожелательность ко всем пишущим, а поэтому всегда – широкий диапазон сотрудников журнала.[3]
Роман Гуль
[3]
Сотрудничество Карповича и Гуля, который с 1952 года работал секретарем редакции, было на максимальном взаимопонимании. Во многих журналах редакция не отвечала авторам, когда те присылали свои работы, но в «Новом журнале», напротив, даже если приходилось отказать в публикации, писали об этом. («Посылаю Вам письмо г-жи Соболевой. Не можете ли ответить ей мягко, что стих ее для нас не подойдет»). ↑
В целом, структура «Нового журнала» полностью отвечала структуре традиционного русского толстого журналам: первым блоком печаталась литература (проза и поэзия), затем шли такие разделы, как «Литература и искусство», «Политика и культура», вместо «Прошлого и настоящего» появляется раздел «Воспоминания и документы» (начиная с 29 выпуска).[4] Среди авторов этого раздела были Валентинов («Встречи с Андреем Белым»), Вишняк («Современные записки»), Брешковская («1917-й год»), Ходасевич, Вейдле, Одоевцева и другие. Таким образом, собирая документальные, эпистолярные, мемуарные материалы в свой архив (например, мемуарные странички о Владимире Короленко, Валерии Брюсове, о поездке Сергея Есенина в Нью-Йорк, беседы с Львом Шестовым), журнал отвечал еще и важным историческим целям.
«Я никогда не встречал человека, – вспоминал Николай Тимашев, – равного Карповичу по сочетанию мудрости, благожелательности, отзывчивости, жертвенности и справедливости по отношению к людям и их делам». Личность редактора всегда очень влияет на сам журнал в целом – «Новому журналу» действительно повезло, возможно, это одна из причин такой долгой жизни издания. При Карповиче журнал из русско-американского превратился в международное эмигрантское издание, имевшее подписчиков и авторов во многих странах. Не стал исключением и СССР – первой стала статья «Советский строй и мы» авторства Б. Иванова (вероятно, псевдоним), опубликованная в 1946 году.
[4]
Во время Великой отечественной войны постоянной была рубрика «Россия в войне». ↑
После смерти Михаила Карповича в 1959 году журнал стал развиваться уже под редакцией Романа Гуля. «Я верю, – писал он, – что когда-нибудь “Новый Журнал” сыграет роль той магнитофонной ленты, на которой останутся записанными для истории свободные голоса русских поэтов, прозаиков, публицистов, ученых» («Русская литература в эмиграции. Питтсбург»). Именно Гуль стал первым печатать произведения авторов из СССР, запрещенных советской цензурой: роман «Доктор Живаго» Бориса Пастернака, прозу Александра Солженицына, стихи Максимилиана Волошина, Марины Цветаевой, Федора Сологуба, Иосифа Бродского. В это же время на страницах издания публикуются «Путешествие Глеба» Бориса Зайцева, «Плачужная канава» Алексея Ремизова, произведения Гайто Газданова, Юлия Марголина, писателей-беглецов Анатолия Кузнецова, Юрия Кроткова, поэзия Зинаиды Гиппиус и другое. При помощи «Нового Журнала» были собраны архивные документы, легшие в основу знаменитого цикла Александра Солженицына «Красное колесо».

В сотом номере издания Роман Гуль снова напоминает читателям: «Цель журнала была и остается неизменной: свободное творчество, свободная мысль». Несмотря на постоянную нехватку средств там же он пишет, что журнал приходилось «вести для того, чтобы как-то духовно перекликаться со всеми теми русскими людьми, кто, живя под игом однопартийной диктатуры, остаются все-таки духовно свободны». Дважды, в 1959 и в 1979 годах, редакция обращалась с призывом к друзьям и читателям помочь продолжить издание журнала. Роман Гуль всегда считал своим долгом публично поблагодарить каждого, кто оказывал реальную помощь. Например, он не раз подчеркивал, что Светлана Аллилуева (с которой Гуль и его жена на протяжении нескольких лет состояли в дружеской переписке) из гонорара за книгу «Двадцать писем к другу» выделила пять тысяч долларов на поддержку «Нового Журнала».
В интервью корреспонденту радио «Свободы» в 1982 году Роман Гуль рассказывает помимо истории журнала, еще и о подписчиках, отзывах, авторах из Советского союза. Например, он описывает забавный случай, когда Анна Ахматова передала редакции привет и вместе с этим добавила, что в своем очерке о Гумилеве, его свояченица «много напутала и наврала». Так он узнал, что Ахматова читает журнал. Или рассказывает о том, как к ним попала рукопись «Колымские рассказы» Варлама Шаламова: «Передавая ее, профессор сказал, что Шаламов лично виделся с ним и просил взять рукопись для опубликования в “Новом Журнале”. Профессор спросил его: “А вы не боитесь ее опубликования на Западе?”. На что Шаламов ответил: “Мы устали бояться”».

В 1986 году умер Роман Гуль. На его место встал прозаик, эмигрант третьей волны Юрий Кашкаров. Под редакцией Кашкарова вышло 32 номера. Новый редактор придерживался все тех же устоявшихся в издании традиций, однако во время перестройки и гласности в СССР стал особенно много публиковать российских авторов. Несмотря на это, все-таки основой журнала служили произведения первой волны эмиграции и ранее не печатавшиеся произведения Серебряного века. Были напечатаны воспоминания Владимира Вейдле, художника-парижанина Олега Цингера, неизвестные стихи Константина Бальмонта, Юргиса Балтрушайтиса, повесть Александра Кондратьева «Сны», рассказы Тэффи, «Парижский альбом» Владислава Ходасевича, произведения Бориса Поплавского, Ильязда, новые материалы из архивов Евгения Замятина и Зинаиды Гиппиус и многое другое.

Редакторами уже 21 века стали поэт и литературовед Вадим Крейд (с 1994 по 2005 год) и литературный критик, эссеист, выпускница факультета журналистики МГУ Марина Адамович (с 2005 года и по настоящее время). И сегодня издание относится к толстым журналам, финансируется за счет меценатов и выходит четыре раза в год. «Новый журнал» распространяется по всем континентам в более чем тридцати странах, на него подписаны все крупнейшие университеты и библиотеки. В издании печатаются эмигранты всех «волн» русской эмиграции из разных стран мира и лучшие российские авторы. Помимо этого, редколлегия «Нового журнала» продвигает и другие проекты. Например, в 2007 году была учреждена литературная премия имени Марка Алданова – ежегодный международный конкурс на лучшую повесть Русского Зарубежья. Именно при содействии «Нового Журнала» на базе Колумбийского университета в Нью-Йорке был создан знаменитый Бахметьевский архив. Можно с уверенностью сказать, что «Новый журнал» – это символ Русского Зарубежья с важным посылом: не забывать русскую культуру, русский язык и русское слово.

Дополнительно:
Архив журнала:
Список литературы и источников:
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website
How to remove this block?About platformSubmit a complaint